Жеглов Владимир Алексеевич, родился 14 июня 1938 года в г. Загорске. В 1956 г. по комсомольской путевке уехал в Сибирь на строительство железной дороги Ачинск – Абалаково, оттуда в 1957 г. был призван в армию. Служил на Дальнем Востоке в погранвойсках. После демобилизации работал на разных предприятиях ВПК, в том числе 11 лет (с 1961 по 1972) в НИИхиммаше. Именно там сложились сюжеты многих охотничьих рассказов, где героями неизменно выступает неразлучная троица. В конце 80-х – начале 90-х работал в Сергиево-Посадских художественных мастерских художником-исполнителем в группе витражистов. С 1993 года – профессиональный журналист. В 2000 и 2001 годах был лауреатом районного конкурса журналистов. Член Союза журналистов России.




ОХОТА НА РЯБЧИКА

Осень. Осыпается листва. Осветляются воды. Сентябрьское первоосенье сменилось золотой осенью. В голубом небе сияет солнце. Воздух прозрачен и тих. Осенняя палитра – дивные переливы красок и оттенков.
Золотая осень - благодатная пора охоты на рябчика. Уже разбились выводки тетеревов, для высыпок вальдшнепов и охоты с гончими еще рано, да и пролетная утка пойдет позднее... Наступает лучшее время для охоты с манком. Что за прелесть просто побродить с ружьем по увядающему лесу, послушать тишину осеннего утра, а если повезет, добыть пару-тройку пестрых краснобровых птиц.
В середине пятидесятых рябчики обильно заселяли окрестные леса. Особенно много было их в густых ельниках, что начинались сразу за Козьей Горкой и доходили до Торбеевскго озера. Впрочем, леса-то уходили куда-то далее на север и восток, это для нас Торбеевское озеро было тем пределом, за которым начиналось неведомое.
Мы с Толяном учились в восьмом классе и в неполные 15 лет были не просто обладателями ижевских одностволок, предметом нашей гордости, но, прежде всего, страстными охотниками.
Ранним утром мы вышли из дома и сразу окунулись в колючий осенний туман - предвестник ясного, солнечного дня.
Узкая лесная дорожка вьется по краю оврага. Внизу заболоченный ольшаник, перевитый хмелем, пожухлые заросли таволги да вывороченные с корнями ели, напоминающие сказочных чудовищ... За поворотом у развилки - поваленное дерево, возле которого мы расходимся, условившись встретиться здесь же ближе к полудню, когда солнце поднимется над лесом. Едва я отошел на сотню метров, как характерное "ф-ррр" заставило вздрогнуть и взвести курок. Отлетел рябчик недалеко - слышно было, как он сел. Вот тут я в полной мере смог оценить и собственное умение манить, подражая голосу рябчика и, главное, качество манков, коими снабжала охотников местная торговая сеть.
К моему удивлению, рябчик не отозвался, более того, следующее "ф-ррр" было совершёно в противоположную от меня сторону. На такой вариант я явно не рассчитывал, сызмальства, раньше, чем таблицу умножения, заучивший рассказы бывалых о том, как, не сходя с места, они подманивали по дюжине петушков. Когда же рябчик сделал и третье "ф-ррр" и опять не ко мне, я решил, что это просто какой-то ненормальный...
Далеко внизу, в овраге, гулко раздался выстрел. Над лесом в тумане просвистела крыльями стайка уток. Где-то сзади снова перелетел рябчик. Лес наполнялся звуками, движением, жизнью.
...Звонко разнеслась по лесу такая желанная мелодия: "тиии-тиии-титиуить". Я замер. Песенка повторилась. Эх, была не была - приложив манок к губам, я издал те же звуки. Рябчик отозвался. Подождав немного, снова поманил. И опять он отозвался. Где-то в овраге откликнулся еще один. И сбоку, за болотиной, тоже просвистел... Так продолжалось несколько минут. Свистну я - откликается мой рябчик. Но не подлетает. Ну, что ж, значит, буду скрадывать. Тихо двигаюсь и маню. Он мне отвечает, словно зовет… Из оврага слышны уже несколько голосов. И из болотины какой-то простуженный похрипывает. Постоял, послушал. Звонкий, вроде бы передвигается, но на ограниченном пространстве. Тут меня осенило: да он по земле пешком ходит. И я присел и маню. Откликается. И хриплый из болотины тоже отзывается, и все ближе, ближе... А вот "ф-ррр" не слыхать, значит - вперед. Уже совсем близко, вон за теми елками раздается. Туман приподнялся, затянул верхушки деревьев, зато понизу стало просматриваться.
...Так близко, так отчетливо пропел рябчик, что сердце зашлось - только бы не спугнуть. Манить уже боюсь, рябчик птица чуткая, малейшую фальшь уловить может. А он словно дразнит - заливается, будто не рябчик вовсе, а соловей. И хриплый замолчал. Стою и соображаю. Свистну, а он "ф-ррр" – и нет его. Двинусь - он тоже "ф-ррр". Главное, за елками я и не увижу. А он свистит. Остается единственное - по-пластунски. Заросли елок проползти, и даже если он "ф-ррр", я его - влет.
Опустился и влево поглядываю, вдруг из болотца хриплый выбежит... Батюшки, да это же Толян - тоже по-пластунски. В одной руке ружье, в другой - пищик, ползет, свистит, хрипит, фальшивит, а я его за простуженного рябчика посчитал. Глазами встретились, так и оцепенели.
И рябчик замолчал. Но "ф-ррр" не было. Значит, на месте затаился. Глазами же показываем друг другу, кому с какой стороны ельник обойти. Только двинулись, а рябчик как засвистит. Да сзади, прямо за спинами. Нас так и развернуло. Глянули - на поваленном дереве, у которого мы разошлись, Гаранька сидит, в зубах манок, а самого от хохота так и колотит. Мы тоже сидим, рты раскрыли. И нас тоже колотит. Дошло до нас, какую шутку он с нами сыграл. А он еще приговаривает: "Ну, охотнички! Ну, добытчики! Да вы так свистели, что всех рябков разогнали. Долго охоты-то здесь не будет!" Взял он наши манки, выбросил в овраг, а нам подарил собственного изготовления. Из заячьей кости. С тем манком я и в Сибири охотился, и не стыдно было перед таежниками показаться. Оценили они и работу, и звук, однако, сами предпочитали из кости глухаря делать.




ПОРА ГРИБНАЯ
Светлый, просторный, задумчивый август продолжает радовать солнечными теплыми днями. И только с середины месяца спадает летнее тепло. Не томит более зной. Стихли ветры. В воздухе разлита благодатная тишина. Однако медленно, незаметно, неотвратимо время движется к осени.
В окрестных лесах пошли грибы. В загородных автобусах грибники количественно сравнялись с дачниками, создавая дополнительную нагрузку на, увы, далеко не безупречный в техническом отношении городской автотранспорт.
На рынках, возле крупных магазинов, на вокзале, просто в людных местах, там, где есть маломальская возможность расположиться, идет бойкая торговля дарами леса.
Удивительно живописны и сами торговцы, и их товар - крепкие, ядреные боровики, красноголовые подосиновики, желтые, как ворохи опавших листьев, лисички и даже забытые в наших местах рыжики...
А откуда, из каких дальних или ближних окрестностей привезли к нам это лесное диво?
География широкая. Везут грибы из-под Киржача, Нагорья, Балакирева, Кубринска, Талдома... Редко ближе: Дворики, Арсаки, Жуклино, Плотихино...
И это в Сергиев Посад, город, искони славившийся своими грибными местами. И не где-нибудь там за тридцать, сорок, пятьдесят километров, а сразу за огородами окраинных улиц начинались леса, в которых горожане, не утруждая себя дальней поездкой, набирали грибов и ягод в количестве, которое определялось их потребностью. И груздь (кто сейчас знает его вкус-то?), рыжик, белый были повседневной пищей городского (не говоря уже о сельском) жителя еще в начале прошлого века. А трюфеля, которых особенно много собирали там, где сейчас вольготно раскинулся Семхоз, даже поставляли в московские рестораны.
Да что там начало века... Мое детство пришлось на войну и послевоенные годы, и кто вышел из этого времени, знает, как трудно, как голодно было. И каким подспорьем к скудному семейному рациону были дары леса: ягоды, орехи, грибы...
Грибов мы, ребятня, носили множество - урожай их в те годы был и обильным, и стабильным. Так и напрашивается аналогия с нашим временем, и мысль о природе как о живом и разумном организме не кажется кощунственной. Разумеется, ходили в ближайшие леса: за Козью Горку, за Северный поселок, к Благовещенью... Реже делали вылазки в некогда красивейший лесной массив к югу от города, принесенный в жертву "Лакокраске", "Вакцине" и множеству садоводческих кооперативов, преимущественно московских...
Поездка же на "кукушке" на 81-й километр, грибное эльдорадо тех лет, воспринималась как путешествие на край света... А старики ворчали, что город разросся, что еще недавно леса покрывали и Козью Горку, и Северный поселок, и "Звездочку", и "Скобянку" и вспоминали, какие бывали охоты, а уж грибов-ягод... С тех пор город разросся еще более, вокруг него возникло множество поселков, которые сами становятся городами, преобразилась деревня, и ленты дорог прошили некогда цельные лесные массивы. Потому-то и едут за грибами даже в урожайные годы за пятьдесят, сто верст... и далее... Да и там, по рассказам старожилов, и грибов, и ягод становится все меньше, а желающих урвать от природы - все больше.
Где-то читал, что план развития Сергиева Посада предполагает его увеличение (надо понимать, разрастание) более чем в три раза.
Вдумайтесь в эту цифру. Повсеместно по стране, в том числе и у нас в городе, сокращается рождаемость, то есть сокращается естественный прирост населения.
Так за счет чего же предполагается рост города? Вот это-то и настораживает. Значит, есть силы, готовые в угоду чьим-то интересам решать возникшие проблемы, в очередной раз умерщвляя тот самый живой организм, имя которому - Природа.
Вырастут бетонные многоэтажки на месте ягодников. Уйдут под асфальт некогда грибные поляны...
С точки зрения урбаниста, должно быть, это безусловно хорошо, а вообще-то, наверное, не очень, а может, и вовсе скверно. Даже если мы любим свой город. Тем более, если мы его любим. Потому что во всем, а тем более в градостроительстве должно преобладать чувство меры. Чрезмерное разрастание города как структуры, со всеми из этого вытекающими, несет в себе такой деструктивный элемент, как деградация... И не только Природы.







КОЛОКОЛЬЧИКИ

Минуло перволетье. Дни приближаются к пределу. Незакатные зори, обильные росы, упругие ветры - все это приметы молодого лета. Июнь.
По народному календарю лето наступает с зацветания шиповника, фенологи отсчитывают его с зацветания калины, астрономически же лето наступает с солнцеворота.
Июнь поначалу дождлив, неустойчив, прохладен. Однако сумрачная и дождливая погода простояла недолго, наступили ясные и теплые деньки, и все в природе ожило. Как-то вдруг, будто в одночасье, зеленая кайма окраин города разукрасилась многоцветьем раскрывшихся цветов. Белые, желтые, голубые, лиловые, розовые - ромашки, лютики, фиалки, незабудки, герань, колокольчики.
И люди воспрянули, вспомнили, что лето, и летние заботы повели их в окрестные поля. Пора окучивать картошку.
После трудов праведных, намахавшись тяпкой и облагородив свои три сотки в надежде на обильный урожай, неспешно шел я краем поля. Еще не высохшая роса жемчужно блестела на траве. Вправо, насколько хватало глаз, уходили картофельные поля, влево - тонули в зелени садов маленькие домики окраины города. Лес по горизонту растворялся в дымке марева. А прямо передо мной на повороте тропы - россыпи колокольчиков. Изящные, словно точеные, чашечки цветков переливались всеми возможными оттенками от голубого до лилового. Они так откровенно радовались утру, солнцу, теплу и, умытые росой, так лучезарно светились, а свежий ветерок слегка колыхал их, что было ощущение - тишину утра наполняет легкий, почти неуловимый звон.
Колокольчики - одно из чудес среднерусского лета.
Веселая стайка девушек выпорхнула из-за поворота и тоже остановилась, увидев полянку колокольчиков в ожерелье из ромашек. Девушки были совсем юные, безупречно изящные и очень красивые.
"Ой, цветы!" - воскликнула одна, и все стали наперебой восклицать: "Цветы! Какие красивые цветы! Какое чудо - эти цветы..." И с веселым смехом разбежались они по колокольчиковой полянке. Чудесное было утро, чудесные были цветы и девушки в колокольчиках были необыкновенно хороши. Маленькое чудо начинавшегося дня.
Нарвав каждая по букету, счастливые, они побежали на станцию. И девичий беззаботный смех еще какое-то время доносился из-за скрывших их кустов. А полянка вдруг осиротела. Померкла, потускнела, и только не сорванные цветы испуганно тянулись друг к другу, словно осознавая потерю. И чувство радости, родившееся в это утро, испарилось, как утренний туман, как роса под лучами солнца, и набежавшая тучка пролилась коротким дождем...
А я пришел домой и записал эту историю.






СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК или С НОВЫМ ГОДОМ!

Это был обычный мальчишник на исходе года. Поутру с разной долей успеха ловили рыбу. Потом, разминая затекшие от долгого сидения на льду ноги, совершали лыжный бросок к дальним родникам и, омывшись ледяной водой, спешили в маленькую деревушку, в гостеприимный дом дяди Пети Седова, где нас ждала парная баня, тройная уха и добрая чарка. Мариша Аглова обладала по меньшей мере тремя достоинствами: была признанной мастерицей по приготовлению того традиционного русского пития, что ни за какие зеленые не купишь ни в одном шопе, угощала такими разносолами, о коих признанные асы мировой кулинарии даже понятия не имели, и заготавливала веники с вплетенными в них травами, о целебных свойствах которых слагали легенды.
Зимой время по часам не судят. Зимний день короток: вот уж и солнце скатилось к горизонту. Деревья, обрядившиеся в серебряную парчу, зарумянились, зардели, заиграли алыми блестками. Россыпь снегирей, деловито снующих по саду, вдруг сбилась в стайку, вспорхнула и растворилась в киновари заката.
Из распахнутой настежь двери бани вместе с клубами раскаленного пара нагишом вылетел Федор Харибин и с размаху рухнул в сугроб: это означало, что баня готова. После пятого захода, изведавшие и могучего жара, и целебного веника, и обжигающего сугроба, расположились в предбаннике, пустив по кругу берестяной ковш с квасом...
Сам собой завязался разговор... А о чем еще могут говорить полдюжины голых мужиков, к тому же вкусивших волшебной силы Маришиных веников? Хотя поначалу все более о рыбалке рассуждали: о лесках, мормышках, сторожках, прикормках, глухозимье, словно проверяли друг друга на сдержанность. Не выдержал темпераментный Гаранька. Водилась за ним такая слабость: при каждом удобном случае демонстрировал он свой атлетический торс и свою эрудицию. Играя багровыми от жара и блестящими от растаявшего снега мускулами, он поведал нам недавно прочитанную историю о том, как женился бравый боцман, служивший еще в эпоху парусного флота. "Представляете, мужики, его салаги спрашивают: "Как ты, дядя, женился?" А он им отвечает: "Она хотела выпрыгнуть в окно, но я поймал ее за подол", - под общий хохот закончил повествование Герасим. "Че ржете! Небось слабо сейчас-то..." - он хотел добавить еще что-то, да махнул рукой и припал к ковшу с квасом. "Как же их, теперешних, поймаешь, ежели у них и подолов-то нет, все в брюках ходят", - заметил рассудительный Лобан. Разговор сразу же перетек на обсуждение превратностей бытия, прихотливости женской моды, ветрености наших подруг, почему-то пожелавших лишить нас такой соблазнительной возможности - поймав за подол, войти в историю литературы. Больший, он же Учитель, он же Вадим Александрович, не только самый старший, самый титулованный, но и самый немногословный из нас, оставался подчеркнуто безучастным, предпочитая Маришин квас и мороженую рябину.
Мы слышали о его необычной женитьбе, но только как о факте, а сейчас случай был самый подходящий, мы настаивали...
"Это был обыкновенный мальчишник, только без бани и по причине несколько иной, нежели та, которая собирает нас вместе вот уже много лет.
Тогда, в начале шестидесятых, многим из нас не было еще и двадцати. Конечно же, мы не предполагали встречать Новый год в сугубо мужской компании: как обычно, готовилась складчина, у кого-то оказалась свободной дача, многие встречались со "своими" девушками и функции были дифференцированы: за девушками - деликатесы, за парнями - выпивка. А далее случилось обычное непредвиденное... Кто-то с кем-то поссорился, кто-то на кого-то обиделся, и компания разделилась опять-таки дифференцированно: наши девушки показали нам фигу и остались с деликатесами, а мы с тем обилием спиртного, которое более говорило о нашей щедрости и неопытности, нежели о предрасположенности.
Мы с братом жили в большом родительском доме, с большим садом и большим прудом на тихой и живописной улице недалеко от центра, одноэтажной, во многом сохранившей то очарование патриархального быта, о коем мы вздыхаем сейчас и едем куда-то в глубь лесов, чтобы вкусить духа крестьянской избы... Но это так, к слову. А в тот вечер одинокие парни собрались у нашей роскошной елки. Снегурочку, как представительницу женского пола, отправили в ссылку: выставили на террасу, и она грустно смотрела сквозь заиндевевшие стекла на праздничный стол, нарядную елку, на Деда Мороза... А мне представилась иная Снегурочка, белокурая и голубоглазая девушка по имени Наташа, с которой так нелепо развела нас судьба...
Когда часы пробили полночь, мы уже изрядно проводили Старый год, поэтому намерение кутить до рассвета, как наши "братья-гусары", для многих оказалось непосильным.
Проснулся я от топота, хохота и холодного воздуха, льющегося в открытую дверь. И брат, и его друзья уже приняли снежную купель и растирались мохнатыми полотенцами, выгоняя остатки вечернего дурмана. Привычные более к длительным лыжным переходам, изнуряющим многодневным велопробегам, охотам в заповедных лесах, парной бане и зимнему купанию, мы не знали, что такое похмелье, и вчерашняя попойка была всего-навсего эпизодом.
"Вставай! - теребил меня брат. - Вставай! На улице - чудо!" Вот эта-то фраза и определила дальнейший ход событий. Так уж повелось, что все, что находилось вне дома, имело свое конкретное название: сад, огород, двор, сарай, забор, а за забором - улица. Обычно мы кувыркались в сугробах между рядов яблонь или окунались в проруби нашего или соседского прудов. Иногда забирались на плоскую крышу сарая и лежали там, зарывшись в снег, испытывая себя на прочность. Или просто растирались свежевыпавшим снежком... На улицу выходить раздетым считалось неприличным. Но сказанное "на улице", вероятно, еще в силу обстоятельств, я понял буквально и вышел за калитку. Было раннее зимнее утро. Легкий морозец, медленно падающий редкий снег и тишина... Пушистые, нетронутые сугробы между дорогой и тротуаром сияли белизной. "Как же на улице, когда и следов ни туда ни обратно", - успел подумать я и уже в следующее мгновенье с разбега вонзился в сугроб... Сначала по пояс, потом еще глубже, по плечи, и скоро одна голова торчала из сугроба, как в известном фильме, снятом, правда, много позднее и в иных климатических условиях. А на улице действительно было чудесно. Город, утомленный ночным весельем, спал. Между домами, над корпусами замершего завода, восходило солнце. Цвет неба менялся ежеминутно... Легкая пелена облаков расступилась, и в небе расцвела Алая Роза Рассвета. Тело не чувствовало холода, более того, было так необыкновенно легко и приятно, что хотелось здесь жить всегда. Легкий ветерок пронесся поземкой... Роза Рассвета сгорела в Сиреневом Пламени Ветра... Снова пошел снег. Я с головой зарылся в сугроб и закрыл глаза. Скрип снега и чья-то легкая походка вернули меня в действительность.
Из-за поворота по тротуару прямо на меня шли три девушки. Совсем молоденькие, видимо, впервые отпущенные мамами на вечеринку, они торопились домой. Торопились еще и потому, что одеты были так легко и так изысканно, что казались маленькими феями среди заснеженного спящего города. Они были так увлечены разговором, так мило щебетали, что, вероятно, прошли бы мимо, не заметив мою запорошенную снегом голову и тогда я не рассказывал бы вам эту историю. Но я был юноша воспитанный и сказал, движением головы стряхнув снег с волос, то, что и должен был сказать любой вежливый человек: "С Новым годом!" Три очаровательные мордашки разом повернулись в мою сторону, наши глаза встретились, и в тот момент, когда я, готовый не только извиниться, но и представиться, стал приподниматься из сугроба, пронзительный, переходящий в ультразвук визг огласил окрестности... Для меня все происходящее было, как замедленная киносъемка. Вот визг смолк. Полностью освободившись из власти сугроба, медно-красный, бесстыдно голый, с налипшими хлопьями снега, я пытаюсь сделать шаг в их сторону. Визг возобновляется с удвоенной силой...
Видимо, в аналогичных ситуациях и проявляется натура человека. Одна из девушек с невероятной шустростью развернулась и в мгновенье ока скрылась за тем поворотом, откуда они только что вышли; другая с не меньшей скоростью помчалась прямо по ходу, и скоро ее парящая фигурка уже еле различалась в самом конце улицы. Причем все это время они отчаянно визжали. И только третья, молчаливая и прекрасная, лежала в глубоком обмороке у моих ног.
"Что ж ты девку-то морозишь, ирод окаянный, - соседка, старуха Донская, прозванная за всезнайство "Всевидящее око", усердно массировала мою спину своей клюкой. - Домой неси, говорю, застудишь". Тут и до меня дошла вся нелепость и в чем-то даже трагичность ситуации.
Я нагнулся, чтобы взять бедняжку на руки. Веки ее дрогнули, приоткрылись... она с ужасом смотрела на голое, волосатое, заснеженное чудовище, склонившееся над ней, и, тихо прошептав "мама", вновь потеряла сознание.
Вот так состоялось наше знакомство. И самое удивительное, что ее тоже звали Наташа.
А дальше все было как у всех. Свидания, поцелуи, ревность, примирения, и через год мы сыграли свадьбу".
"Эй, парильщики, уха простынет!" - голос Мариши Агловой звонко раздавался в морозном воздухе.
Первые звезды зажглись на вечереющем небе. Закат, словно стайка снегирей, встрепенулся и скрылся за горизонтом. Сине-фиолетовая дымка легла по низинам.
После обильного ужина, разомлевшие от жара, снеди, а еще более от чудодейственных напитков из подвала дяди Пети Седова, лежали вповалку в просторной горнице, предаваясь воспоминаниям, навеянными рассказом Учителя. Мариша хлопотала у печки, расправляла просыхающие на раскаленных кирпичах рыбацкие доспехи, одаривала каждого штофом традиционного новогоднего зелья, приготовленного по рецептам древних ведуний, и когда очередь дошла до Вадима Александровича, спросила: "Слышь, Вадим... А чего девки-то всполошились? Чай не варнак какой... Хошь и в сугробе...". Выросшая в деревне, воспитанная бабками-травницами, видимо, вместе с древними рецептами дивных снадобий Мариша унаследовала и простоту нравов.
"Поверьте, никакой мистики, - Вадим Александрович улыбнулся, словно увидел все еще раз - со стороны. - Сначала они просто опешили... А когда сугроб зашевелился - приняли меня за снежного человека: ведь в те годы не только в нашей стране эта тема не давала покоя разгоряченным умам".
С того вечера за Вадимом Александровичем закрепилась еще одно прозвище, последнее и на всю оставшуюся жизнь - "Снежный Человек".